Ценность и поступок
В ходе нескольких семинаров Философского клуба, посвященных ценностям, большое внимание уделялось тому, как обсуждавшиеся ценности могут быть укоренены («имплементированы»), что можно сделать, чтобы эти ценности стали основаниями для поступков, а не просто темой для разговоров?
Прежде всего надо вспомнить о том, что «поступок» — это не просто слово обыденного языка. В русской философии это понятие. У М.М. Бахтина есть работа «К философии поступка», написанная в 1919 г. Бахтин — это философ, который имеет мировое влияние. Он отнюдь не только ученик западной, неокантианской или какой-либо другой традиции. Это человек, существенным образом повлиявший на мировую гуманитарную мысль ХХ века.
Бахтин определяет поступок как «событие бытия», как то, что совершается в соучастии человека этому бытию. Мы как бы «событийствуем» — не встаем бытию наперекор и не действуем в противовес или вопреки. Есть такой термин «вопрекизм», который часто используют в нашей политической мысли. Вспомним хотя бы фразу «Мы победили благодаря Сталину или вопреки Сталину?» То есть это не вопреки бытию, а это в бытии, но с моей активной жизненной позиции. Бытие воспринимается мной не только как среда обитания, повседневности, но и как поле, которое я должен перейти, и не просто перейти, но вспахать и собрать урожай (есть пословица «жизнь пройти — не поле перейти»).Человек по отношению к этому бытию выполняет активно преобразовательную роль. Классики нашего деятельностного подхода (К. Х. Момджян) говорили о том, что философия может носить дескриптивный характер, описывать реальность, а может носить валюативный характер, то есть вырабатывать те ценности, которые позволяют человеку активно соотноситься с бытием.
Поступок — это определенное переступание: через себя, свой эгоистический интерес, свою лень, свое «не могу». Когда человек совершает поступок, он, как барон Мюнхгаузен, за волосы выдергивает себя из трясины и пробрасывает себя в бытие. Ценность — это то, что побуждает человека к совершению этого поступка, потому что ценность представляет собой ту доминанту, которая определит человеческое поведение, человеческую деятельность, человеческий поступок.
Поступок неотделим от ответственности; можно сказать «ответственный поступок», хотя ответственным является, прежде всего, поступающий человек. Он отвечает и за те ценности, которыми определен поступок.
Причем здесь мы видим ход от теоретического к практическому. Конечно, человек может осмысленно относиться к ценности, но может и воспринимать ценность как что-то внутреннее, имманентное, то, что не проговаривается каждый раз, но представляет собой заложенную когнитивную программу действия, в определенном смысле доведенную до автоматизма. Человек не спрашивает себя: «А почему я это делаю?» Он поступает так, потому что ценность стала его второй природой.
В этом плане философии опять-таки важно различить эссенциалистский подход, который рассматривает человека как существо, обладающее своей природой и характером, и антиэссенциалистский подход, где человек теряется и оказывается проекцией разных случайных и привходящих моментов.
Марксизм скорее во многом тяготел к антиэссенциалистскому подходу, потому что в данном случае человек детерминировался совокупностью общественных обстоятельств, способом производства, диалектикой производительных сил и производственных отношений. Все это важно, но мы не должны рассматривать человека только как результат определенных внешних, экономических, идеологических, религиозных, культурных или еще каких-то других влияний. В человеке есть ценностное, нравственное ядро, и ценности составляют очень важную часть этого ядра. Проговоренное, непроговоренное, имплицитное, укорененное — но в любом случае это ценностное поле.
Когда мы говорим о физике ядра, то не менее важно и то магнитное поле, которое возникает вокруг ядра и в котором происходит определенное притяжение, отталкивание и взаимодействие.
Здесь действительно существует определенная диалектика. Вспомним переходные эпохи в истории России, переход от имперского периода к советскому, от советского — к постсоветскому. Надо сказать, что хранителями здесь были те, кто оставался приверженным тем ценностям, в которых он рос и воспитывался, даже если эти ценности приходили в столкновение или в противоречие с новыми ценностями, кто сохранял внутреннюю верность себе. Вспомним и техническую интеллигенцию, и ученых.
Если мы говорим об индустриализации России, наверное, она была бы невозможна чисто на пролетарском энтузиазме, если в ней не было бы технических специалистов, которые были подготовлены в Российской империи.
В победе в Великой Отечественной войне важную роль сыграли военспецы, которые имели дореволюционное образование или учились у тех людей, которые получили образование в дореволюционных военных академиях.
То же самое и в конце советской эпохи. Кто в 1990-е годы удерживал то, что успешно пытались разорить и уничтожить? Инженеры, профессионалы, ученые, которые подрабатывали таксистами, ночью выезжали «бомбить», а днем приходили в свои лаборатории, писали монографии, производили опыты, конструировали новое оружие и новую технику, занимались ядерной физикой.
Есть своего рода «инерция ценностей», и это вещь глубоко позитивная, если ценности сформированы правильно. Я вспоминаю свой приезд в Вильнюс в 2019 году, когда один пожилой господин еврейского происхождения вызвался показать мне город, рассказав, что выжил и спасся от нацистских лагерей только потому, что родители успели вывезти его в эвакуацию в Россию. После развала СССР он создал фирму, которая принесла ему немалый доход. Сотрудничая с Роспечатью, он обеспечивал подписку и доставку в Литву журналов «Работница», «Крестьянка» и других советских изданий, которые еще долгое время продолжали выходить.
Но инерция не может продолжаться сколь угодно долго. Упорное нежелание властей предержащих отвечать тем конструктивным ценностям, которые эти люди исповедовали и содержали в себе, в конце концов приводит к бегству, к эскапизму, к эмиграции и к физической аннигиляции. Сейчас, через 30 лет после начала этого процесса, мы повернулись к примерно тем нормам и идеалам, которые существовали тогда. Есть еще люди, которые дожили, получили государственное признание.
Вообще-то говоря, и в ельцинское время, и особенно уже в начале нулевых, все-таки было определенное уважение к людям, от которых зависела оборонная мощь и ядерная безопасность страны.
Поэтому когда мы говорим о ценностях, конечно, важно, насколько этично человек ведет себя в быту, как он относится к окружающим, близким, как он относится к своей жене и семье. Но не менее важно, как он относится к своему профессиональному долгу, к верности профессии, которую избрал, к готовности в какой-то момент затянуть потуже пояс, если Родина достаточным образом не оценивает его трудовых вложений, но он работает за идею.
История сталинских лагерей тоже отчетливо нам это показывает: когда люди попадали в «шарашки», они работали за идею. Вспомним Флоренского, который изучал вечную мерзлоту в лагере в Сковородино. Многие люди в шарашках занимались производством новых материалов, конструировали авиационную технику. Епископ-хирург Лука (Войно-Ясенецкий) попросил прервать его ссылку для того, чтобы оперировать тяжелораненых, пообещав, что готов вернуться в ссылку после окончания войны.
Это позиция людей-патриотов, которая была детерминирована именно ценностями и ничем другим. Хуление, поругание этих людей не сделало их отщепенцами, не превратило их в социально пассивных или отчаявшихся, но, наоборот, закалило их верность тому ценностному строю, которому они были привержены.
Зерно веры укрепляется в гонениях! В истории Церкви самые обильные всходы христианских мучеников были как раз во времена религиозных гонений. Замечу, религиозных, а не политических, потому что с политическими разногласиями человек может смириться достаточно легко. Политика — это не святая святых человека. А вера человека, вера в высшем смысле этого слова все-таки определяет его гораздо более глубоко и кардинально. Это говорит о том, что ценность может быть воздвигнута там, где есть вера.
Выражаясь словами Питирима Сорокина, необходимо «религиозное отношение к жизни». Религиозное отношение к жизни совсем не обязательно предполагает выбор той или иной конфессии. Оно может быть и у неверующего в Бога, и у скептика. Но религиозное отношение к жизни — это нечто другое. Это выбор тех ценностей, которым человек готов служить и ради которых, если это необходимо, готов умереть. И противодействие только усиливает приверженность этим ценностям, а не отвращает человека от них. Если отвращает, это означает, что эти ценности были чем-то искусственно сконструированным, сиюминутным, конъюнктурным, то, что человек их выбрал и надел на себя, как надевают верхнюю одежду, мимикрируя под какие-то социально установленные нормы и предпочтения.
Здесь нужно различать ценностную риторику, которая не имеет под собой никакого существенного, социального основания, и сами ценности, которые становятся действительно преобразующими и животворящими личность человека.
Очень сложно сказать, где между ними грань. Я вспоминаю один французский детективный роман, написанный в 70-е годы прошлого века потомком русских эмигрантов Владимиром Волковым. По сюжету агент спецслужб был внедрен в церковь для того, чтобы служить сексотом. Честно служа в качестве агента и выполняя формально те требы и ритуалы, которые он должен был выполнять как священник, этот человек вдруг обретает веру. Эта вера становится глубокой, кардинальной и подавляющей то, ради чего он туда пришел.
Роман называется «Trêtre »: prêtre (священник) и traître (предатель) объединяются в одно слово-новообразование. Это показывает нам, как может быть обратный переход от формальной имитации, ценностной мимикрии к существенному ценностному погружению.
Блез Паскаль в «Мыслях о религии и других предметах» говорил: «…Вы хотите достигнуть веры, а пути к ней не знаете… Начните так же, как и те, которые, подобно вам, были связаны, а теперь жертвуют всем своим достоянием. Эти люди знают путь, которым вы намерены идти, и вылечились от недуга, от которого и вы хотите избавиться… Они начинали с того, что делали все так, как бы уже веровали: пили святую воду, заказывали обедни и т. д.. Это именно и научит вас верить и смирит ваш ум». То есть между бытовым поведением человека и его внутренним духовным переживанием ценности есть определенная опосредованная связь — причем в обе стороны.
Почему евразийцы говорили о важности «бытового исповедничества»? «Бытовое исповедничество» — вести себя в быту так, как ведет человек твоей культуры, принадлежащей к твоей исторической и конфессиональной общности. Во многом это определяет общежитие и социальный порядок.
Здесь нужно отметить важную, существенную роль повседневного поведения и тех ритуалов, которые существуют в социальной практике. Невозможно укоренить ценности, не имея социальных ритуалов. Сейчас об этом стали задумываться. Подъем флага в школе в понедельник, линейка в 9 утра стали обязательным элементом нашего среднего образования. В высшем образовании ничего подобного нет. В нашем советском школьном детстве я могу вспомнить и пионерские линейки, и собрания, и «Зарницу», и игры по спортивному ориентированию.
Нас вывозили в лес, давали нам карту или заставляли самих ее рисовать и объясняли, как это делается. Почему бы не применить этот ход в играх по спортивному ориентированию: собери ценностный пазл, ориентируясь в лесу, найди предметы, которые символизируют какие-то важные ценности? Это и весело, и азартно, и имеет какой-то смысл, потому что потом с этими собранными артефактами можно устраивать какие-то викторины, репрезентировать их вечером у костра.
То, что происходит неформально и касается души человека, то и работает на утверждение ценностной парадигмы. В нашей современности практически отсутствует такая социальная ритуализация.
Все начиналось с того, что мы слышим с самого утра. Я очень хорошо помню утро перед школой, когда ты просыпаешься и слышишь: «В эфире „Пионерская зорька“». Ты выходишь за порог — по радио передают новости. Программа «В рабочий полдень» — когда в обеденный перерыв люди в селе или на заводе слушают по радиоприемнику песни по заявкам трудящихся. Сейчас невозможно повесить везде одну «тарелку»-громкоговоритель и заставить всех слушать одно и то же или смотреть один канал. Особенно молодежь, которая вообще не смотрит телевизор, а сидит в социальных сетях.
Тем более возникает вопрос: а как? Можно ли перенести позитивную социальную практику туда? Можно ли как-то облагородить их пребывание там и нагрузить каким-то смыслом переживания ценностей? Потому что ценность существует там и тогда, когда ее переживают — может быть, даже не осознавая, что это именно такая ценность. Интерес к цифровой культуре может сочетаться с ведением авторских подкастов, каналов в социальных сетях, где позитивная информация может воспитывать лучше, чем любая официальная пропаганда.
В качестве одного из примеров могу привести интернет-сериал «Православные зумеры», где снимался в качестве ведущего один из студентов нашего факультета. Это попытка говорить о традиции на языке молодежи, причем основными спикерами выступает сама молодежь. Кто-то передает опыт, полученный с детства в семье, кто-то осваивает язык традиции в процессе съемки самого сериала, кто-то выступает заинтересованным наблюдателем и попутчиком. Смотреть его увлекательно, и я думаю, не только молодым.
Один банкир профинансировал постановку оперы Давида Тухманова «Царица», посвященной Екатерине Второй. Он собирал коллектив театра и проводил с ними рефлексии: «А какая ценность отражается вот в этой сцене?» Такая нарочитая передача ценности весьма архаична, может быть, это было уместно в эпоху барочной оперы. Когда я иду в оперу, я не думаю, какие ценности отражаются в «Евгении Онегине» или в «Трубадуре». Но это не означает, что я внутренне, подспудно этого не ощущаю, не отделяю положительных героев от отрицательных, верных от неверных, симпатичных мне от несимпатичных. Мне это подсказывает сама музыка, лейтмотивы, характеризующие героев.
Причем ценность никогда не приходит одна. Ценности приходят некоторыми ансамблями, то есть сразу несколько ценностей. Скорее речь должна идти не о том, какие ценности мы переживаем, а как и с помощью чего мы их переживаем. Например, в советское время была замечательная практика застольного пения в семьях.
В Самаре я общался с игуменьей православного монастыря матушкой Иоанной, ее уже, к сожалению, нет на этом свете. Она говорила мне: «Ладно нынешнее молодое поколение не ходит в церковь, но они и песен наших не поют!» Это для нее было, может быть, самой большой бедой в общении с молодым поколением. Когда мы говорим о высоких идеалах добра и справедливости, мы забываем, «с чего начинается Родина». Эта песня всем нам объясняла, и глубоко, где начало и границы Родины. Тебе покажут, обведут на карте, возьмут в пограничные войска, как меня в свое время со второго курса университета. А где она начинается? Эта как широкая Волга, которая течет издалека долго. А где начинается Волга?
Милые, хорошие студенты не знают ни географии России, ни названий ее великих рек и морей. Может быть, отсюда надо начинать работу с ценностями — выучить географию в школе? Почему ее не могут выучить? Потому что школьное образование у нас построено так, что мы готовим чемпионов, победителей международных олимпиад, а они штучные. Школа покажет, что у нее есть победитель международной олимпиады — значит, это прекрасная школа! В университет выпускника возьмут без экзамена. А другие ребята не знают, куда впадает Волга. Здесь цель и средства незаметно меняются местами. Забывается, что цель — подготовить грамотного образованного патриотичного человека, а олимпиады, ЕГЭ — это уже средства.
А у нас получается, что средства становятся целью. То есть они подменяют собой цель, заключающуюся в том, чтобы мы среднего школьника сделали готовым к общественной жизни. Кто знает, может, завтра ему придется брать путевку на отдых на Черное море? А может, ему придется защищать наши границы, куда придет враг? И он должен знать, где эти границы.
В 2023 году на заседании Валдайского клуба Президент объяснил происхождение своей фразы «границы России нигде не заканчиваются». Он уточнил, что в серьезном смысле эта фраза имеет цивилизационный смысл. Россия — это такой организм, который постоянно дышит. Он то уменьшается, как шагреневая кожа, то, наоборот, начинает расправлять крылья. Почему это происходит? Когда? С чем это связано? Это надо объяснять ребенку. Он должен изучать историю, изучать географическую карту не в статике, а в динамике: как формировалась государственность, как формировалась Киевская Русь, как формировалось Московское царство, как формировалась Российская империя, какие были войны, какой мир заключался. Это должен знать каждый ребенок. Может быть, не так важно знать всех славянских князей, но динамику исторического процесса нужно знать. Динамика исторического развития и становления лежит в основе изучения истории и географии, а знание истории и географии лежит в основе осознанного патриотизма — это тоже ценность.
Ничто так не воспитывает ценности, как просвещение, которое представляет собой образование плюс воспитание. Без воспитания не будет просвещения, не будет просвещенного человека.
А.И. Солженицын придумал правильное слово — «образованщина»! Это человек, который неплохо обучен, но при этом является этаким флюгером. Он в любой момент может повернуться туда, где ему больше заплатят или где жизнь покажется ему более комфортной или более соответствующей его порокам, которые ему захочется реализовывать, посвятив этому всю жизнь. Это «образованщина». Просвещение же — это образование плюс воспитание.
Другой важный момент, на котором я бы остановился, — это переживание ценностей. Здесь тоже нужно иметь в виду, что переживать можно все что угодно. Можно переживать фильмы ужасов или футбольный матч. Само по себе стремление человека к ужасному есть оборотная сторона попытки обрести комфорт: завороженно сидеть с попкорном и смотреть на экран, где происходит нечто ужасное, при этом ощущая себя в безопасности.
Футбольный матч — это тоже пассивная форма восприятия спорта: «Они могут, а я не могу. Я лучше посижу с пивом или с попкорном и посмотрю, как они гоняют мяч».
Есть нейтральные и полезные переживания в плане того, что они как-то действуют на мою психику. А есть переживания бесполезные и даже вредные. Но человек не гарантирован от разных переживаний. В жизни у нас будут переживания со знаком «плюс» и со знаком «минус». В жизни обязательно будут трагедии, смерть близких, измены, предательства — от этого никуда не уйти. Мы не можем смоделировать идеальный образ социума, где всё у всех будет прекрасно, и все будут счастливы. Наверное, это возможно, но для этого нужно ампутировать многое из того, что и составляет человеческую жизнь.
Все-таки мы должны оценивать, что нам предлагают: переживать нечто достойное и являющееся примером для подражания или просто щекотать себе нервы и погружать себя в постоянное состояние раздражения или аффекта. В эстетике античного театра есть важное понятие — катарсис, очищение. Переживание, которое не приближает нас к катарсису, не очищает или, по крайней мере, не возвышает нашу душу, может быть развлечением, но вряд ли по-настоящему сформирует личность.
Что значит переживать? Переживать — включать в собственную жизнь как неотъемлемую часть этой жизни, как то, что мне небезразлично, не посторонне и существенно важно.
Момент, на котором я бы остановился особо, — это восстановление нормы. Сегодня под брендом «новой нормальности» на Западе транслируется ненормальность, то есть расширение границ до того, чтобы любые формы социальной патологии и извращений включались в понятие новой нормальности. Это понятие возникло во время пандемии COVID-19: ходить в масках, соблюдать социальную дистанцию, «не выходить из комнаты — не совершать ошибку». Все это — параметры некой «новой нормальности». Людям объясняли, что та социальная диссоциация, которая им предложена как панацея от заражения, является новой нормальностью.
Я бы говорил о другой нормальности, о другом восстановлении нормы. Ведь в результате наших совместных усилий в течение нескольких поколений норма стала восприниматься как средняя статистическая, как «средняя температура по больнице», как то, что не выходит за границы, как в медицинском анализе. Если показатель нормальный, он не отмечается красным флажком, а находится в границах определенной нормы. Хотя эти границы могут быть очень раздвинуты и очень широки.
Поэтому в социуме мы стали употреблять слово «нормальный» как «удовлетворительный, посредственный». «Как ты учишься?» — спрашиваем мы ребенка. «Нормально», — то есть тройки перемежаются с четверками. Это считается нормальным. И в этой ситуации мы забываем, что нормальным является учиться на «пять» и получать золотую медаль. Именно это является нормальным, то есть идеальным. Значение слова «норма» приближено к слову «идеал». Если мы посмотрим, как оно определялось в философской традиции, даже в советской Философской Энциклопедии 1960-х годов, мы увидим, что там социальная норма означает в определенном смысле образец, эталон поведения.
Под нормой мы часто понимаем нормы формального права, которые нередко противоречат друг другу. Законодательство всегда совершенствуется. Что-то уходит вперед, что-то отстает. Нормы часто бывают несогласованными. Это не какая-то патологическая ситуация. Эту ситуацию нужно исправлять, с ней нельзя мириться. Тем не менее это бывает очень часто, потому что право развивается так, что когда-то вперед выходит гражданское право, когда-то — уголовное и т.д.
Норма — это не только правовое понятие. Это понятие и нравственное, и философское. Под нормой нельзя понимать только писаный закон. А если мы понимаем писаный закон, то мы все равно задаем себе вопрос: а кто его пишет и на основании чего устанавливается эта верховная, суверенная норма? Почему в одном уголовном кодексе главное — это преступления против жизни, а в другом — против Родины? Почему это меняется? Почему происходит эволюция права? Видимо, потому, что меняется миросозерцание. Теоретики права по-другому смотрят на какие-то вещи.
Вообще-то говоря, в основании права лежит философия, та область, которая до революции у нас была очень развита, — философия права. Московская школа философии права была нормативистской. Она как раз исходила из представления о высшей суверенной норме. К этой школе относились такие славные имена, как Павел Новгородцев, Евгений Трубецкой, Иван Ильин. Это школа естественного права.
Когда мы сегодня говорим о ценностях, мы не погружаемся в историю права, а напрасно. Право, как и государство, должны охранять те ценности, которые способствуют оптимальному существованию нации, исторической общности. Тогда можно сказать, что и государство, и право выполняют свою важную историческую функцию. Ценности нужны не для того, чтобы поддерживать государство любой ценой. Скорее наоборот: государство необходимо для того, чтобы охранять и защищать достойные ценности.
Впрочем, здесь существует диалектическая связь. Если государство выполняет эту функцию, то оно заслуживает уважения и поддержки граждан. Ценность патриотизма является очень важной. Это не только поддержка государства. Здесь целый ряд очень важных понятий. Это любовь к Родине, это уважение к своему Отечеству, верность и преданность своему народу, своей воинской присяге, которую дает мужчина в годы юности, проходя воинскую службу. Сегодня у нас значительная часть мужчин эту присягу не дает и, по сути дела, оказывается в произвольно-безответственном отношении: «Я никому ничем не обязан и никому ничего не обещал». Это ненормальное положение дел.
Я бы не присоединился к тем голосам, которые призывают к профессиональной армии. Всякий здоровый юноша так или иначе должен быть причастен к воинской службе в той или иной ее форме. Это мое убеждение. Я имею право об этом говорить, потому что отслужил сам.
Соотношение идеального и нормального требует определенной рефлексии. По крайней мере, норма должна приближаться к идеалу, а не удаляться от него со скоростью света. Здесь возникает вопрос о границах нормы, о пороге нормального. В свое время мы обсуждали этот вопрос с митрополитом Кириллом, ныне Святейшим Патриархом, когда готовили церковный документ о правах, свободах и достоинстве человека в 2007–2008 годах. Как верно заметил тогда митрополит Кирилл, ценностный порог все время понижают и понижают, делая вид, что ничего не происходит.
Всегда есть граница между преступной и злой волей. Об этом писал философ Вл. С. Соловьев. Не всякая злая воля преступна. Человек взялся курить — ничего хорошего в этом нет, но не следует сажать его за это в тюрьму или наказывать иным образом, — конечно, если он не нарушает правила общественного порядка и систематическим образом не курит в общественных местах. Тогда злая воля превращается в преступную. Ты вредишь себе, но ты вредишь и другим.
Но постоянный порог понижается даже в сфере того, что является социально предосудительным, антиценностным, связанным с отрицательными ценностями, которые разрушают человека. Как на пляже от закрытого купальника к нудистскому пляжу, так же и в социальной реальности: от фривольной игры, от эротики, поэзии и романов Серебряного века, весьма чувственных, мы переходим к откровенным формам порнографии. А что дальше? Даркнет, педофилия, использование детей как сексуальных рабов. Как говорил тогда митрополит Кирилл, подождите лет 20, и Запад скажет, что это разновидность сексуальной нормы, ведь надо же подумать об удовольствии детей! «Глобальная Лолита» сначала возникла как запретный феномен, роман, название которого обозначил данный феномен, не хотели печатать даже на Западе, пряча книгу под прилавки магазинов. Сегодня мы действительно видим, что этот феномен становится примером вполне расхожего и обыденного. Мы слышим о файлах Эпштейна, об историях с островом, который посещали крупные американские бизнесмены, политики, где им предлагалось всевозможное увеселение с участием детей…
Это действительно понижение нормы, понижение планки. Здесь в каком-то смысле должна быть цензура: в социальных сетях, в интернете. Сейчас это начинает работать. Людям, которые уже определенным образом изменились в силу того, что хлебнули этого в полной мере в годы распущенности и вседозволенности, будет непросто перевоспитать себя. Хотя и здесь есть возможность покаяния и перемены. Но молодые люди не должны наступать в ту же лужу. Почему, когда мы ведем маленького ребенка гулять, мы надеваем ему калоши или сапоги и говорим: «Не топай по лужам, а то промокнешь. А промокнешь — заболеешь, простудишься, умрешь»? А почему в другом отношении мы не предостерегаем молодых людей от того болота, от тех луж, от того смрада, куда они могут попадать? Мне кажется, здесь общество должно быть нетерпимым и должны быть какие-то специальные, может быть, даже очень жесткие мероприятия, направленные на формирование той общественной среды, которая проявляла бы нетерпимость к таким явлениям. Это тоже определенный ценностный фактор и это должно восстановить планку нормы, которую можно не только опускать, ее можно и нужно поднимать. Наверное, это приведет к тому, что будут образовываться запруды. Эта энергия может выплескиваться как-то по-другому. Но, как на любой гидроэлектростанции, надо находить, куда потечет вода. Надо придумывать формы занятости, активности, систему шлюзов, систему сбросов, к которым относятся и кружки, и изучение иностранных языков, и спорт, и формы коллективного творчества.
К примеру, один из самых лучших способов коллективного творчества — это хоровое пение. Я вспоминаю прибалтийские республики 1980-х годов, Певческое Поле в Таллине, где собрались десятки тысяч людей, поющих вместе. Ведь именно там складывались идеи и нарративы единства разных людей, которые потом, в конце 80-х, к сожалению, были перехвачены националистами и использованы как мощнейшее орудие разрушения страны.
Но силу единства можно обратить на доброе дело. Вообще, что такое хор? Хор — это и есть та «симфоническая личность», о которой говорил Лев Карсавин, где люди научаются слушать друг друга. «Как я пою в общем хоре? Не выделяюсь ли я? А если выделяюсь, то, может быть, в хорошем смысле? Меня сделают солистом. Я спою какую-то песню вместе с хором. Это величайшее счастье, что мой голос будет услышан как индивидуальный голос на фоне общего хора».
Понятно, что хор — это не дело только музыкального образования, специальной музыкальной подготовки или подготовки к театральным подмосткам. Хор — это социальная терапия. Хор — это социальное воспитание.
У нас в школе был хор. Мы пели по классам, также был сводный хор школы. И помню, я был во втором классе, каждому классу поручили спеть песню на языке одного из народов СССР. Я до сих пор помню, как мы учили детскую песенку по-латышски. Какие-то слова из этой песни я помню до сих пор. Потом мы выступали во Дворце пионеров на Ленинских горах в замечательном концертном зале, куда привезли весь наш класс.
В каком-то смысле хор — это страсть. Человек должен идти туда сам, а не быть загоняем: «Иди, пой хором!» Человек должен любить хор, любить петь в хоре.
Недавно я попал в музей казаков-старообрядцев в Ростове-на-Дону, молодой человек показывал мне старые книги с крюками. Я спросил: «Вы это можете разбирать?» Он сказал: «Немного». Потом оказалось, что это руководитель замечательного казачьего старообрядческого хора «Параклит», который гастролирует по всей России.
Меня всегда интересовали профессиональные, полупрофессиональные и народные хоровые коллективы, которые занимаются этим. Не просто «на завалинке попеть», а еще и разработать культурно-эстетическую исследовательскую программу.
Очень важно, что люди обретают свою русскую идентичность. Она существует в разных своих проявлениях, в том числе и как казачество, православная, старообрядческая или древлеправославная вера. Люди поют, опознавая друг друга по общему пению, по общему хору.
Возьмем, к примеру, любую православную церковь. Далеко не факт, что всякий приход может позволить себе содержать профессиональный хор. Но кроме него обязательно есть любительский хор — люди, которые поют обычными богослужениями, которые состоят из тех же служащих, работниц, которые потом бегут исполнять свою работу. Но утром или в воскресенье они приходят попеть вместе.
Понятие хора существует как философское. Михаил Бахтин в книге «Автор и герой в эстетической деятельности», анализируя хор и танец, говорит о том, что это хор — это форма присутствия другого во мне. То есть не я пою в хоре, а хор поет мною. Не я танцую в ансамбле, а танец мною танцует. Есть что-то большее, чем я, а это большее обязательно нормативное, потому что любой танец предполагает определенный ритуал танца, определенную схему танца, совместное действие.
У Ф. М. Достоевского в «Дневнике писателя» есть рассказ «Бобок», где мертвецы на кладбище под землей бормочут друг другу: «Заголимся и обнажимся». Надо заголиться, обнажиться и дрыгаться кто как умеет, учиться для этого не нужно вообще, не нужно постигать даже какие-то азы. В 1990-е годы нас приучили к тому, что нужно «заголиться и обнажиться».
А ведь были и есть школы бальных танцев, которые требуют колоссальных усилий, дисциплины и самодисциплины от человека. Но сейчас мы не говорим о крайних, профессиональных формах. Мы говорим об обыденности: танец и песня — это то, что доступно всем. Например, надо сильно постараться, чтобы у человека не было слуха. Элементы слуха есть у каждого человека. Мы же как-то интонируем нашу речь, повышаем голос, употребляем какие-то интонации: тревожные, вопросительные, интонации просьбы. Значит, слух у нас есть.
Мы слышим, как к нам обращается другой, и очень тонко слышим! Если кто-то чуть-чуть внесет иронию или критику, мы всё это слышим. Значит, слух есть у всех. Во всяком случае, каждый может его в себе развить.
И хор, и танец представляют собой лишь две из множества форм совместной деятельности, которую уже упоминавшиеся классики деятельностного подхода — Лев Выготский, Алексей Леонтьев, Петр Гальперин — рассматривали как процесс формирования личности и ее бытия. Сейчас, наконец-то, стали возрождать кружки по интересам, каковых было множество в советское время, в которых ребята, что называется, пропускают через себя ценности совместного труда и справедливых взаимоотношений, ведущие историю из нашей общинности. Важно, чтобы эти начинания тоже не сводились к формальным отчетам и штучным победителям.
Так что тут есть над чем поработать социальным архитекторам — это тоже важный момент системы мер по внедрению ценностей. Где-то нужно поднять, а где-то, может быть, и чуть-чуть опустить ту планку, которая позволяет нам быть единой социальной общностью. Единой в плане переживания общих ценностей, общей нормативности или по крайней мере не протестующих против того, что бóльшая часть людей воспринимает как важные для них ценности.
Список литературы:
- Бахтин М. Автор и герой в эстетической деятельности. // Бахтин М. Автор и герой. К философским основам гуманитарных наук / Сост. С.Г. Бочарова. СПб.: Азбука, 2000.. C. 9–226.
- Бахтин М. М. К философии поступка // Бахтин М.М. Собрание сочинений. В 7 т. Т. 1. М.: Русские словари, 2003. C. 7–68.
- Выготский Л. С. Мышление и речь. М.: Лабиринт, 1999. 352 с.
- Гальперин П. Я. Психология мышления и учение о поэтапном формировании умственных действий // Исследования мышления в советской психологии. М., 1966.
- Достоевский Ф. М. Бобок // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Т. 21. Л.: Наука, 1980. С. 41–54.
- Из-под глыб: Сборник статей. Paris: Ymca-Press, 1974.
- Карсавин Л. П. О личности // Карсавин Л.П. Религиозно-философские сочинения / сост. С. С. Хоружий. Т. 1.— М.: Ренессанс, 1992. С. 3–232.
- Козырев А. П. Нормальное&идеальное: возможные подходы к поискам нормы в русской философии // Преподавая философию. Рефлексия. Сборник научных статей. Владивосток: Дальневосточный федеральный университет, 2016. С. 223–233.
- Леонтьев А. Н. Деятельность, сознание, личность. М.: Политиздат, 1975.
- Леонтьев А. Н. Философия психологии. М.: МГУ, 1994.
- Момджян К. Х. О структуре рефлективного философского знания // Философский журнал. 2023. Т. 16. № 1. С. 128–145.
- Паскаль Б. Мысли о религии и других предметах. // URL: https://soteria.ru/s2676/9/ (дата обращения: 05.04.2026).
- Сорокин П. А. Социологическая теория религии // Заветы. 1914. № 3. С. 29–47.
